Подросток — Достоевского
Только что Васин меня похвалил, мне вдруг нестерпимо захотелось
говорить.
- По-моему, всякий имеет право иметь свои чувства… если по
убеждению… с тем, чтоб уж никто его не укорял за них, - обратился я к
Васину. Хоть я проговорил и бойко, но точно не я, а во рту точно чужой язык
шевелился.
- Бу-удто-с? - тотчас же подхватил и протянул с иронией тот самый
голос, который перебивал Дергачева и крикнул Крафту, что он немец.
Считая его полным ничтожеством, я обратился к учителю, как будто это он
крикнул мне.
- Мое убеждение, что я никого не смею судить, - дрожал я, уже зная, что
полечу.
- Зачем же так секретно? - раздался опять голос ничтожества.
- У всякого своя идея, - смотрел я в упор на учителя, который,
напротив, молчал и рассматривал меня с улыбкой.
- У вас? - крикнуло ничтожество.
- Долго рассказывать… А отчасти моя идея именно в том, чтоб оставили
меня в покое. Пока у меня есть два рубля, я хочу жить один, ни от кого не
зависеть (не беспокойтесь, я знаю возражения) и ничего не делать, - даже для
того великого будущего человечества, работать на которого приглашали
господина Крафта. Личная свобода, то есть моя собственная-с, на первом
плане, а дальше знать ничего не хочу.
Ошибка в том, что я рассердился.
- То есть проповедуете спокойствие сытой коровы?
- Пусть. От коровы не оскорбляются. Я никому ничего не должен, я плачу
обществу деньги в виде фискальных поборов за то, чтоб меня не обокрали, не
прибили и не убили, а больше о никто ничего с меня требовать не смеет. Я,
может быть, лично и других идей, и захочу служить человечеству, и буду, и,
может быть, в десять раз больше буду, чем все проповедники; но только я
хочу, чтобы с меня этого никто не смел требовать, заставлять меня, как
господина Крафта; моя полная свобода, если я даже и пальца не подыму. А
бегать да вешаться всем на шею от любви к человечеству да сгорать слезами
умиления — это только мода.
Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее
человечество, которое я никогда не увижу, которое обо мне знать не будет и
которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспоминания (время тут
ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень и
будет летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же
ледяных камней, то есть бессмысленнее чего нельзя себе и представить! Вот
ваше учение! Скажите, зачем я непременно должен быть благороден, тем более
если все продолжается одну минуту.
- Б-ба! - крикнул голос.
Я выпалил все это нервно и злобно, порвав все веревки. Я знал, что лечу
в яму, но я торопился, боясь возражений. Я слишком чувствовал, что сыплю как
сквозь решето, бессвязно и через десять мыслей в одиннадцатую, но я
торопился их убедить и перепобедить. Это так было для меня важно! Я три года
готовился! Но замечательно, что они вдруг замолчали, ровно ничего не
говорили, а все слушали. Я все продолжал обращаться к учителю:
- Именно-с. Один чрезвычайно умный человек говорил, между прочим, что
нет ничего труднее, как ответить на вопрос: «Зачем непременно надо быть
благородным?» Видите ли-с, есть три рода подлецов на свете: подлецы наивные,
то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство, подлецы
стыдящиеся, то есть стыдящиеся собственной подлости, но при непременном
намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные
подлецы. Позвольте-с: у меня был товарищ, Ламберт, который говорил мне еще
шестнадцати лет, что когда он будет богат, то самое большое наслаждение его
будет кормить хлебом и мясом собак, когда дети бедных будут умирать с
голоду; а когда им топить будет нечем, то он купит целый дровяной двор,
сложит в поле и вытопит поле, а бедным ни полена не даст. Вот его чувства!
Скажите, что я отвечу этому чистокровному подлецу на вопрос: «Почему он
непременно должен быть благородным?» И особенно теперь, в наше время,
которое вы так переделали. Потому что хуже того, что теперь, - никогда не
бывало. В нашем обществе совсем неясно, господа. Ведь вы бога отрицаете,
подвиг отрицаете, какая же косность, глухая, слепая, тупая, может заставить
меня действовать так, если мне выгоднее иначе? Вы говорите: «Разумное
отношение к человечеству есть тоже моя выгода»; а если я нахожу все эти
разумности неразумными, все эти казармы, фаланги? Да черт мне в них, и до
будущего, когда я один только раз на свете живу! Позвольте мне самому знать
мою выгоду: оно веселее. Что мне за дело о том, что будет через тысячу лет с
этим вашим человечеством, если мне за это, по вашему кодексу, - ни любви, ни
будущей жизни, ни признания за мной подвига? Нет-с, если так, то я самым
преневежливым образом буду жить для себя, а там хоть бы все провалились!
- Превосходное желание!
- Впрочем, я всегда готов вместе.
- Еще лучше! (Это все тот голос.)
Остальные все продолжали молчать, все глядели и меня разглядывали; но
мало-помалу с разных концов комнаты началось хихиканье, еще тихое, но все
хихикали мне прямо в глаза. Васин и Крафт только не хихикали. С черными
бакенами тоже ухмылялся; он в упор смотрел на меня и слушал.
- Господа, - дрожал я весь, - я мою идею вам не скажу ни за что, но я
вас, напротив, с вашей же точки спрошу, - не думайте, что с моей, потому что
я, может быть, в тысячу раз больше люблю человечество, чем вы все, вместе
взятые! Скажите, - и вы уж теперь непременно должны ответить, вы обязаны,
потому что смеетесь, - скажите: чем прельстите вы меня, чтоб я шел за вами?
Скажите, чем докажете вы мне, что у вас будет лучше? Куда вы денете протест
моей личности в вашей казарме? Я давно, господа, желал с вами встретиться! У
вас будет казарма, общие квартиры, stricte nйcessaire, атеизм и общие жены
без детей — вот ваш финал, ведь я знаю-с. И за все за это, за ту маленькую
часть серединной выгоды, которую мне обеспечит ваша разумность, за кусок и
тепло, вы берете взамен всю мою личность! Позвольте-с: у меня там жену
уведут; уймете ли вы мою личность, чтоб я не размозжил противнику голову? Вы
скажете, что я тогда и сам поумнею; но жена-то что скажет о таком разумном
муже, если сколько-нибудь себя уважает? Ведь это неестественно-с;
постыдитесь!
- А вы по женской части — специалист? - раздался с злорадством голос
ничтожества.
Одно мгновение у меня была мысль броситься и начать его тузить
кулаками. Это был невысокого роста, рыжеватый и весноватый… да, впрочем,
черт бы взял его наружность!
- Успокойтесь, я еще никогда не знал женщины, - отрезал я, в первый раз
к нему повертываясь.
- Драгоценное сообщение, которое могло бы быть сделано вежливее, ввиду
дам! Но все вдруг густо зашевелились; все стали разбирать шляпы и хотели
идти, - конечно, не из-за меня, а им пришло время; но это молчаливое
отношение ко мне раздавило меня стыдом. Я тоже вскочил.
- Позвольте, однако, узнать вашу фамилию, вы все смотрели на меня? -
ступил вдруг ко мне учитель с подлейшей улыбкой.
- Долгорукий.
- Князь Долгорукий?
- Нет, просто Долгорукий, сын бывшего крепостного Макара Долгорукого и
незаконный сын моего бывшего барина господина Версилова. Не беспокойтесь,
господа: я вовсе не для того, чтобы вы сейчас же бросились ко мне за это на
шею и чтобы мы все завыли как телята от умиления!
Громкий и самый бесцеремонный залп хохота раздался разом, так что
заснувший за дверью ребенок проснулся и запищал. Я трепетал от ярости. Все
они жали руку Дергачеву и выходили, не обращая на меня никакого внимания.
- Пойдемте, - толкнул меня Крафт. Я подошел к Дергачеву, изо всех сил
сжал ему руку и потряс ее несколько раз тоже изо всей силы.
- Извините, что вас все обижал Кудрюмов (это рыжеватый), - сказал мне Дергачев.
Я пошел за Крафтом. Я ничего не стыдился.
-
